***

Cнаружи опять ударил Трон, затряслась земля, но Зак даже не пошевелился, ибо удары тронов не стихали. Стены рухнули. Враги валили в пробитые ворота, точно хлынувшая вода, заполняли собою все открытое пространство, один за другим, изнемогая в нетерпении от желания окунуться в битву, достигшей переломного момента.
Вернее, попытались прорваться в ворота.
Сверху обрушился первый, наиболее разрушительный удар: ослепительная вспышка света полыхнула внизу перед потрясенной Тарантикой, вклинилась перед огорошенными канийцами и взорвалась возле металлических ворот голубыми дугами.
Немало врагов пало от пламени, что наслал Пресли.
Немало врагов погибло – иные оказались неспособны двигаться, иные ослепли, и когда Зак и Зоер пошли на ворота во встречную атаку, сбитые с толку, растерянные враги оказались легкой добычей.
Глухо стучали боевые молоты, рубили плоть секиры. Вопили враги, дробились кости.
Но по-прежнему ворота оставались открыты для врагов, и еще больше их хлынуло внутрь, отталкивая в стороны обожженных соплеменников, яростно продираясь через толчею к оркам.

Тарантина сидела при свете единственной свечи и смотрела на Мока, покоившегося на ложе. Его лик был пепельно-бледным, и она знала, что бледность не была игрою освещения. Грудь Мока еле вздымалась, а повязки, что лишь недавно переменила Тарантина, вновь пропитались кровью.
Три горящих снаряда уже попали в башню, и Абдула предупредил, что сооружение вот-вот обрушится.
Однако Мока оставили на прежнем месте, ибо идти было некуда.

Левая рука совершенно не действовала. Он знал: чудовищный удар врага раздробил кость, лоскут оторванной кожи воспалился и болезненно покраснел, однако же Зак не беспокоился о здоровье.
Башня качнулась на юг, и обрушилась, рухнула так, что несчастный обреченный на смерть каниец полетел на землю среди тонн каменных обломков. И Зак даже не заметил, как подкосились ноги, и как, вопреки собственной воле, он опустился на камень, не в силах вынести столь ужасного зрелища. Он знал наверняка: в целом мире никому не под силу выжить после подобного крушения.
Холод объял его. Рука Зака дрожала, и слезами наполнились его глаза.
- Мок, Тарантина, Абдула! – вновь и вновь шептал он.
Каниец простер руку к югу, хватая воздух, цепляясь за пустоту…

Она ничего не видела, лишь чувствовала боль от свежих ссадин, испестривших руки и плечи, да то, как тяжело дышать от висевшей клубами каменной пыли. На ощупь она искала его во тьме наполовину засыпанного туннеля. Удача была на ее стороне, ибо пространство вокруг Мока почти не тронуло крушение башни. Тарантина подобралась к нему, нежно прикоснулась ладонями к лицу, прижалась ухом ко рту эльфа и услышала, что тот по-прежнему дышит, хотя дыхание его было неглубоким.

Так было, и будет всегда. Жизнь и смерть сменяют друг друга, как день и ночь.
Взгляните в лицо любого орка, когда речь заходит о войне. Ничто так не почитают орки, как славную битву за свой народ; их общество крепко спаяно узами верности… И пролитой крови. Для каждого орка война – это неплохой способ умереть, умереть достойно, завершив с честью прожитую жизнь. Порой цена всей жизни определяется этой последней, наивысшей жертвой.
Я не могу понять, я лишь удивляюсь, что стоит за всем этим? Какова цена и какова выгода? Чего добились гильдии, положив здесь сотни, а может , и тысячи своих соплеменников?
Пройдет сотня лет, здесь останется лишь пыль, и кто тогда вспомнит о павших?
Что же воспламеняет огонь войны, выжигающий образ боевой славы в сердцах столь многих народов, и в моем в первую очередь? Я смотрю на последствия кровавой бойни и вижу неотвратимое опустошение. Я снова вижу, как падает стена, погребая под обломками моих друзей. В моей голове звучат крики умирающих. Разумные существа cтонут от боли, взывают к богам и любимым… Конечно, в разгар боя никто не думает о сожранной хищными птицами плоти, о смытой дождем крови и перемолотых ветром костях, но скажите мне, что в мире необратимее смерти? Перед лицом этой необратимости бледнеют любые доводы, втягивающие нас в войны, снова и снова.
Но когда утихает боль потерь, тишину и покой мы называем скукой, нам кажется, что мир в своем благодушии зарастает мхом и подергивается ряской. Мы носим уголья войны в самих себе, и их жар способны залить лишь кровь и слезы. И то не навсегда. Исцеляющее время искушает о потерях, и воинственный огонь вновь оживает и вспыхивает с новой силой. Я наблюдал это в себе самом. Отблеском того же огня было и осознание, что я не в силах ощутить себя счастливым, не чувствуя дыхания ветра на лице и тропы под ногами. Лишь тогда я поистине счастлив, когда за каждым поворотом дороги меня ждут приключения.
Когда мы теряем тех, кого любим, мы клянемся никогда не забывать и всю оставшуюся жизнь помнить дорогое нам существо. Но проходят годы, и мы все реже вспоминаем тех, кто ушел от нас. И в эти редкие минуты на нас наваливается чувство вины, ведь если я забыл о своем отце и учителе, который пожертвовал собой ради меня, то кто же вспомнит о нем? И если никто – значит, он ушел навеки. Но годы летят, и груз вины уменьшается, ибо мы забываем все вернее… Маятник качается, и мы уже удивляемся самим себе, когда случайно осознаем, что еще помним кого-то! Но вина все же мучает нас, ибо все мы вышли из нашего прошлого. И есть истина, от которой нельзя отречься. И в конце концов, каждый из нас видит мир своими глазами.
Кто сможет разглядеть лица среди черепов? Кто вспомнит, как блестели эти глаза, прежде чем стервятники выклевали их?
Я хочу, чтобы воронье кружило, и ветер отгонял стаи, и лица оставались навеки, напоминая нам о боли. И когда вновь воинственно запоет труба, прежде чем новые армии растопчут кости во прах, пусть лица мертвых напомнят нам о цене.
Обагренные камни передо мной – вот отрезвляющее зрелище, об окончившийся осаде…